В обществе поощряется любовь. Страх понятен нам как сигнал опасности. Ненависть же остается «запрещенной» — ее стыдно демонстрировать, особенно по отношению к тому, кто к нам расположен.
Признавать любовь очень приятно: она обещает принятие. И страх признавать легче: за ним ощущается уязвимость, вызывающая сочувствие окружающих. Признание же ненависти затягивает пугающей петлей: можно потерять контроль и лишиться связи («узнают, что ненавижу — и меня отвергнут»). Поэтому именно ненависть дольше всего прячется в любых отношениях за подарками, историями и «вежливым» равнодушием.
Ненависть — это, пожалуй, первое и главное чувство, с которым приходят ко мне в кабинет. Она редко объявляет о себе громко: нет крика с порога, нет проклятий через пять встреч. Обычно она «застегнута» в улыбки, старательность, соблазнение, в тщательные, множественные попытки меня «поставить на место» того, кто «знает лучше». Она закрыта внутренними запретами и старыми ранами, и потому строго охраняется сейчас от взгляда и слова — собственного и чужого.
Ненависть умеет маскироваться. Иногда она прячется за подарками — редкими, постоянными, дорогими или демонстративными. Иногда надевает покрывало бесконечных историй: факт и вымысел переплетаются в длинных рассказах «кто что сказал» и «кто что сделал».
Все эти слова и жесты лишь прикрывают то, что человек на самом деле чувствует, находясь со мной в кабинете.
Проходят месяцы, а порой и годы.
Наступает момент, когда пересказывать «как я провел день» становится самому человеку неинтересно. Тогда на поверхность выходит главное — ненависть.
… На одну из встреч Q* пришел с маленькой шкатулкой, перевязанной лентой с яркой биркой. Он улыбался, а подойдя ко моему креслу, сказал: «Я хочу сказать «спасибо» за терпение», поставив ее на столик рядом. Через три недели, уже в конце очередной встречи, он, сжав руки в кулаки, закричал: «Каждый раз, когда я здесь, я хочу @#$*ть вашу эту чертову нейтральность! Я тогда принес шкатулку, чтобы почувствовать себя выше вас, а вы даже не открыли ее!!!”
Эта вспышка ненависти стала поворотным моментом: впервые Q. смог признать, что его «благодарность» скрывала на самом деле ярость.
… В течение нескольких месяцев в онлайн-кабинете вежливые вопросы V* ко мне, как к «опытному профессионалу», встретив мое предложение «Продолжайте», заканчивались короткой паузой и смехом, рассуждениями о том, что он «знает все эти аналитические примочки», цитатами-шутками из кинофильмов. На одном из сеансов, прервав одну из своих историй на полуслове, он оглушительно ударил по какой-то поверхности и вскрикнул: «Да будете вы что-нибудь уже делать?! Сколько можно вас развлекать рассказами за свои же деньги, @%ь?!!».
В этом крике впервые человеку открылась щель между чужими предписаниями и собственным желанием, спрятанным за защитным образом «сильного-рубахи-парня-мне все равно». После этой встречи с собственной ненавистью V. смог начать говорить в кабинете о том, что действительно про него — его боль в отношениях с другими.
Ярость-ненависть в моем кабинете не персональна: она не «против меня», но всегда «для меня». Ее адрес — я, чтобы услышала и осталась рядом, не разрывая связь. В аналитическом пространстве человек постепенно учится сам перерабатывать то, что раньше приходилось подавлять или взрывать наружу через разрушение тела или отношения с окружающими.
Иногда объем этой ненависти кажется человеку пугающим. Тогда в ход идет бегство: внезапное «я ухожу» под предлогом-ширмой «я уже все понял» — или долго вынашиваемое решение прекратить работу, едва мы приближаемся к ядру сильных чувств.
И все же именно эта точка определяет, состоялась ли аналитическая работа. Если мы до нее добрались и смогли выдержать, значит дело не ограничилось поверхностным слоем работы с симптомом на уровне вежливого обмена, защитных историй или «понимания».
Ненависть, будучи увиденной, принятой и артикулированной часто открывает дорогу к подлинной близости с другими — и в итоге к собственному желанию.
* Клинические виньетки опубликованы с письменного согласия и после завершения работы.