Есть момент, когда человек почти касается собственного желания, и тогда в кабинете будто меняется воздух.
Фраза становится тише, в голосе появляется что-то беззащитное, я слышу почти нежное.
И именно тут может ударить обвинение. Резкое, точное, почти красивое.
Не потому, что мной сделано нечто чудовищное. А потому, что близость к своему желанию переживается как слишком большая нагота.
И здесь спор становится одеждой — одеждой как из наждака.
Лучше колоть, чем оголиться.
Лучше предъявить счет, чем произнести простое: мне нужно.
В жизни из этого шьются целые биографии: человек годами требует от партнера ясности, верности, доказательств, но ни разу не ставит на стол собственное «я хочу вот этого» с ответственностью за свой акт.
Он живет как кредитор без предмета и будто среди руин, где никто уже не помнит, за что он взыскивал, требовал, уличал.